Дмитрий, Лиза и Иванна Чеботарёвы: «После поклона — домой»

Играть в одном спектакле. Это больше про поддержку или про постоянное зеркало друг для друга?

Иванна: Про поддержку! Поддержку и веру в то, что у тебя всё получится.

Лиза: Когда я первый раз играла в «Карениной», у меня была огромная поддержка Иванны. Тогда мы, к сожалению, играли в разных составах, и она очень расстроилась из-за этого. Только недавно мы наконец сыграли спектакль все вместе, втроём, — и это оказался очень интересный опыт. Наши роли почти не пересекаются, и получается, что каждый вплетён в спектакль по-отдельности, занят своей историей и своим делом. Мне особенно приятно видеть, как Иванна работает отдельно от меня. Рядом с ней я могу быть не мамой, а профессионалом. Это круто. Такой совместный опыт помогает по-новому взглянуть на своего ребёнка и понять, что он уже гораздо взрослее, чем нам кажется.

Кай, Лиза, Дмитрий, Иванна Чеботарёвы

Этот спектакль — как сон, как внутренний лабиринт. Вам самим он ощущается больше как история или как состояние?

Иванна: Наверное, как история, потому что в спектакле рассказывается об Анне Карениной, о её смерти, о её жизни.

Дмитрий: Когда я слышу такой вопрос, сразу вспоминаю одну вещь, которую нам твердили в институте: самое страшное на сцене — играть состояние. Если артист играет только состояние, то перестаёт действовать и быть в правде. У нас это называлось «греть дрозда». Это когда у тебя где-то за пазухой сидит мифический дрозд, и ты занимаешься только тем, что его греешь, забывая о поставленной задаче и партнёрах на сцене. Поэтому для меня любой спектакль — это рассказ истории. А мы, артисты, отвечаем за смыслы и визуальное воплощение персонажей.

Лиза: Мне кажется, для зрителя любой спектакль — это история. Потому что зритель вместе с артистами благодаря режиссёру, художнику-постановщику и всем людям, которые создавали этот спектакль, проживает внутри себя некую историю. Как и каждый персонаж на сцене, проживающий определённый этап своей жизни.

Внутри этой постановки много про поиск себя. Для вас это больше про любовь или про одиночество?

Иванна: Про любовь. Даже Лидия связана с любовью. И роль папы связана с любовью. И сцены Анны Карениной связаны с любовью.

Лиза: Только сегодня думала о том, что в начале жизни мы пытаемся сбежать от одиночества и найти любовь. Но чем мы взрослее, тем больше хочется выкрасть, выгрызть себе время для своего собственного одиночества.

Дмитрий: Для себя я ещё на первых читках определил «Каренину» этими двумя словами — «любовь» и «одиночество». Это история одиноких людей, которые яростно жаждут любви и ищут её, но как только находят, сразу же вновь стремятся стать одинокими. Они всегда на этих эмоциональных качелях. Возможно, я смотрю через призму Вронского, но вижу это именно так.

Иванна: Но я всё-таки считаю, что спектакль про любовь. Вообще весь спектакль строится на том, что Анна Каренина полюбила другого человека, а не своего мужа. Это же любовь?

Лиза: И тут вопрос: идти за любовью или за честью? И куда это может привести.

Иванна: Анну Каренину любовь привела к смерти.

Насколько вам близка метафора открытого окна — как желания жить и дышать, даже если это разрушает привычный порядок?

Иванна: Я ребёнок, и ребёнку это непонятно. Вообще. Какие-то метафоры, открытые окна…

Лиза: А мне очень понятно. Иногда очень хочется открыть в своей жизни окно и просто подышать.

Дмитрий: Я вряд ли ошибусь, если скажу, что всем взрослым людям иногда хочется обрести это окно. Но очень страшно осознание того, что это окно может разрушить привычный порядок. Иногда, может, стоит рискнуть и пошатнуть его, а иногда образовавшийся сквозняк может выдуть что-то очень важное.

ДМИТРИЙ

Ваш Вронский проходит путь от страсти к усталости. Для вас это история про любовь, которая не выдерживает реальности, или про человека, который не справляется с глубиной чувства?

Для меня эта история очень похожа на ощущение любви, которое описывал Бунин в «Солнечном ударе». Любовь — это что-то очень сильное, болезненное, то, что скоро проходит, оставляя после себя напоминание, что это может повториться, и не раз. Для меня Вронский — человек, который, достигая чего-то желанного, очень быстро охладевает к этому и хочет новой эмоции. Он всё время будто на весах, где противовес чуть тяжелее, и он никак не может поймать баланс.

Вронский в спектакле существует внутри сна Анны. Вы играете его как отдельного человека или как отражение её внутреннего состояния?

Я стараюсь при большой условности некоторых сцен всё же играть абсолютно реального человека. Только так можно воздействовать на других персонажей, достигая своих целей. У фантома или плода воображения нет своих задач. Он лишь страшит или манит. При ином подходе, я считаю, персонаж перестанет быть живым и станет скучным, бездейственным.

В первой части — почти одержимость, во второй — дистанция. В какой точке вам самому Вронский становится ближе?

Я хочу верить, что на всей протяжённости спектакля, на всём пути Вронского где-то постоянно сквозит моё «я». Я стремлюсь постоянно находить точки соприкосновения с собой, со своим опытом, искать общую боль и от неё выстраивать персонажа.

Есть ли в этом Вронском момент, где он впервые по-настоящему остаётся один?

Для меня это момент, когда Анна говорит, что не может оставить сына, и возвращается к Каренину. Когда она прощается с Вронским и перешагивает через него, как через что-то лежащее на пути. В том моменте Вронский остаётся совсем одинок, без возврата к Китти и без дальнейшего пути с Анной. Здесь запускается «механизм отказа», и когда Анна возвращается, Вронский уже далеко. Далеко и мыслью, и энергией, и чувством, и телом.

Насколько для вас важен в этой роли физический рисунок — движение, паузы, дистанция с Анной?

Для меня всегда очень важен физический рисунок. Это каркас. Он поможет даже в мгновения растерянности.

Если говорить про конкретный пример, то для меня в спектакле очень важным является первое прикосновение Вронского к Анне. Они уже виделись, общались, флиртовали, Анна познакомилась с Китти, они веселились, но не сближались, и вдруг — разряд тока, прикосновение. Взяться за руки на спиритическом сеансе — вот это самый важный, как мне кажется, физический контакт. Он родился как шутка, как забава, но послужил спусковым крючком.

ИВАННА

Твоя героиня появляется как видение. Тебе самой она кажется настоящей или как будто из сна?

Мне кажется, что она настоящая.

Когда ты выходишь на сцену, ты чувствуешь, что пугаешь — или что рассказываешь что-то важное?

Я рассказываю что-то важное. О том, что скоро Анне Карениной придёт конец. Нужно же предупредить человека о смерти, это важно!

Есть ли у тебя момент в спектакле, который тебе самой больше всего нравится играть?

Конечно, есть. Когда я несу ноги Анны, а потом папа меня поднимает, и я повисаю у него на руках в воздухе. Мне нравится, как я прячу снег в костюм, чтобы никто его не видел, а потом достаю. Я в этот момент словно храню некую тайну и знаю больше, чем зритель.

Ты смотришь на Анну как на взрослую версию себя или как на кого-то отдельного?

Как на взрослую версию себя.

Есть ли у тебя свой способ настроиться перед выходом на сцену?

Да, я говорю: «От Димы до мамы до Кая для себя». Это я сама придумала!

Ты волнуешься перед спектаклем или уже привыкла к этому состоянию?

Зачем мне волноваться, если у меня родители — актёры? И они всю энергию отдают мне. После спектакля они обязательно в полночь приходят ко мне и обнимают с улыбкой.

Если бы ты могла описать свою героиню одним словом — какое бы это было слово?

Такова жизнь. Или просто «жизнь». У меня смешанный персонаж. Это и дочь Анны Карениной, и сама маленькая Анна, и её смерть, и её душа, и её жизнь. Вообще всё.

ЛИЗА

Ваша героиня — одновременно наблюдатель и проводник. Вы больше чувствуете её внутри истории или над ней?

Конечно, внутри истории. Я играю судьбу человека и её жизнь в определённом промежутке времени, поэтому для меня её история полноценна. Помню тот момент, когда, будучи маленькой, вдруг осознала, что мой мир крутится вокруг меня, и мир других тоже крутится вокруг них. Поэтому для Лидии, конечно, мир крутится вокруг неё. И это история её жизни. Хотя, если посмотреть со стороны, то она — связующее звено в этом спектакле, человек, который наблюдает за всем и контролирует.

Она знает про всех всё. Это про власть или про одиночество?

В данном случае она работает в поезде, в который Данил Чащин поместил наших персонажей. Поэтому, безусловно, она должна знать всё про всех. Было бы странно, если бы она не контролировала ситуацию. Я не играю этого персонажа так, что она просто везде хочет засунуть свой нос и получает от этого удовольствие. Она как человек, который обслуживает этих людей в этом поезде, видит то, что происходит, и невольно становится соучастником происходящего.

В психологии есть такое понятие, как «свидетель травмы». И то, что происходит в спектакле, — травмирующая вещь, которая напрямую её касается, поэтому она не может остаться безучастной. Лидия, безусловно, и одинока, и в силу своей службы всё контролирует.

Есть ли у неё личное отношение к происходящему — или она остаётся в позиции наблюдения?

Конечно, есть. Мы видим Лидию в начале спектакля со своей личной драмой, которая происходит в её жизни. И, безусловно, каждый человек смотрит на любую ситуацию исходя из своего опыта, который у Лидии определённо есть.

В нашем спектакле Лидия — это персонаж собирательный, она не совсем та, которая была написана Толстым. Поэтому да, у неё есть личное отношение ко всему происходящему. И она считает, что вправе это отношение демонстрировать.

Этот спектакль построен как сон. Вам важно держать героиню в логике происходящего или, наоборот, существовать чуть вне неё?

Думаю, моя героиня самая земная из всех персонажей, поэтому мне важно оставаться в логике происходящего. С моей, актёрской, точки зрения, она существует в своей логике Лидии. Страстной, сильной женщины, которая хочет любви, хочет чувствовать и имеет на всё своё мнение.

Мне кажется, что она в некотором смысле противопоставляется Анне, ведь, несмотря на свои беды, она постоянно находит что-то, за что можно зацепиться и двинуться дальше. Она человек, который живёт на больших скоростях.

Есть ли у вас ощущение, что вы на сцене по-новому узнаёте друг друга?

Лиза: Я точно узнаю Иванну по-новому. И всё больше понимаю, что, несмотря на свои семь лет, она абсолютно самостоятельная личность, тонко чувствующая и любящая искусство. Мы даже договорились, что в театре я полностью отпускаю ответственность за Иванну, и она работает как профессиональная актриса. Для меня это важно, это даёт нам новое поле для узнавания друг друга.

Иванна: Я узнаю маму и папу. Точнее, маму я узнаю в облике её персонажа. А папу я узнаю как папу. Потому что у мамы я в животике родилась, а у папы не родилась. Так что маму я знаю всю, а папу ещё не всего.

Дмитрий: Для меня, как только мы переступаем порог театра, мы становимся коллегами. Порой, конечно, когда у Лизы были первые спектакли, у нас был общий настрой. Мы семья, мы едем из одного дома и с одной энергией. И хочется, чтобы она была конструктивной, и чтобы после как раз того пресловутого переступания порога театра она работала на нас в плюс.

Наверное, поэтому у нас всё общее: одна любовь на всех, одни переживания на всех, радости на всех — потому что мы семья. Но внутри театра мы всё-таки коллеги.

Иванна: Не согласна, что, когда у мамы был первый с нами спектакль, мы считали себя папой, мамой и дочкой. Я считаю, что мы считали себя не коллегами, а просто друзьями.

Дмитрий: Это тоже хорошее ощущение.

Бывает ли, что вы обсуждаете роли дома — или есть граница, за которую театр не заходит?

Иванна: Мне кажется, мы много обсуждали мамину роль, когда она вводилась. И много обсуждали мою роль, когда меня взяли.

Лиза: Папину роль не обсуждали, он у нас и так справляется без нашей помощи.

Дмитрий: Папину роль осуждали. Шучу, конечно. У нас нет такого, что дома мы не обсуждаем профессию. Мы живём ей. Конечно, мы постоянно говорим о ней.

Лиза: Буквально на днях произошло утверждение Иванны в большой проект, и мы только об этом говорим последние два дня, только об этом думаем. Потому что для нас это огромный шаг. Даже сейчас, когда мы приезжаем домой после спектакля, мы обсуждаем, как он прошёл. Но чтобы говорить о ролях… Дима со мной их не очень обсуждает. Я тоже, на самом деле. Потому что, наверное, тут как с окном. Иногда нужно самим поработать, воздух запустить. А иногда хочется услышать другое мнение. По-разному бывает.

Кто в вашей семье строже — как актёр и как партнёр?

Иванна: Я! Я строже не к актёрам, а строже к своему настрою. Но самый строгий в нашей семье Кай. Самый конкретный. Это не делай, то не делай и даже вон то не делай!

Дмитрий: Как актёр я очень строгий и требовательный ко всему происходящему процессу как на площадке, так и во время подготовительного периода. Но на семью это не распространяется, даже если мы играем в одном спектакле. Да и к другим коллегам, мне кажется, я не строг. Хотя одна моя партнёрша как-то в интервью сказала, что я очень злой, требовательный и вообще тиран на площадке. Вот хочу с ней теперь встретиться и спросить, что она имела в виду. Потому что мне казалось, что тот проект мы снимали в благости, любви и катались на единорогах.

Лиза: К слову о том, что такое строгий партнёр на площадке. Я вспомнила историю, как на моей первой съёмке у меня был очень длинный монолог, который мне перестроили прямо на площадке. Тогда я ещё не была достаточно гибкой артисткой, и из-за того, что сменилась сценическая задача, у меня постоянно вылетал из головы текст. И известная актриса, сидя со мной в кадре, посмотрела на всё это и сказала: «Ой, ну всё! Приплыли!» С тех пор я очень сильно боялась забыть текст, у меня был прям пунктик. До момента, пока я не сыграла совсем маленькую роль в сериале «Измены!», где у меня была сцена с Павлом Майковым. Он, наверное, совершенно не помнит эту историю, для него это была какая-то ерунда, а для меня — тем моментом, который снял тот блок. У нас была сцена, где он мне должен был дать конфетку, и я тут же начинала раскрывать ему все тайны. И вот мы в кадре, раздаётся: «Камера! Мотор! Начали!» Он протягивает мне эту «Рафаэлку»… Я смотрю на Пашу, смотрю на конфетку, снова на Пашу и понимаю, что у меня в голове родились какие-то совершенно другие мысли, и я не помню текст. Я краснею, бледнею, мне плохо от того, что я забыла текст. И Паша вдруг говорит: «Ой, ребят, простите, текст забыл. Сейчас всё сделаем». Он просто принял удар на себя. В тот момент я поняла, что если с тобой сильный, крутой партнёр, то он всегда протянет тебе руку помощи.

Есть ли у вас правило, которое помогает «выходить» из ролей и возвращаться друг к другу?

Иванна: Это, наверное… перерывы! То, что тебе сказали на прогоне, испаряется из головы, когда начинается перерыв. Голова очищается, заполняется новыми хорошими мыслями. А потом ты выходишь на сцену, и всё, что тебе нужно, снова появляется, и ты чётко делаешь то, что тебе надо.

Дмитрий: Я считаю, что мой актёрский организм должен быть как машина. Он должен включаться с кнопки и выключаться с кнопки. В начале спектакля я её нажимаю, и эта машина запускается на максимуме, со всеми подключениями и инструментами. А после того, как спектакль заканчивается, я также кнопочку нажимаю — и он выключается. У меня нет шлейфа персонажа, мне не нужно ещё два часа после спектакля посидеть в тишине, чтобы мой персонаж Князь Мышкин вышел из меня.

Лиза: Ты просто Князя Мышкина ещё не играл.

Дмитрий: Я Рогожина играл. И Раскольникова играл. Но почему я сказал про Князя Мышкина — у Иннокентия Смоктуновского была такая проблема. По воспоминаниям, его это тяготило: он ещё некоторое время, даже целый день, мог существовать в логике и парадигме персонажа. У меня такого нет, и я хочу научиться тому, чтобы к актёрской игре относиться так, как дети относятся к играм. Детям не нужно долго объяснять предлагаемые обстоятельства. Им говоришь: «Рубимся в футбол», — и они начинают искренне играть в футбол, со всеми затратами. А потом в футбол закончили и начали играть в пятнашки. У них нет такого: «Ой, мне нужно пятнадцать минут от футбола отойти, настроиться на пятнашки, а потом я буду готов в них играть». Нет! Дети в этом великие создания, абсолютно божественные. И я хочу добиться в своей профессии именно такого отношения: началась игра — мы играем, но как только занавес опустился, игра закончилась, я вернулся. Я больше не Вронский, я женатый человек с двумя детьми, здравствуйте.

Семья в профессии — это больше опора или дополнительная ответственность?

Лиза: Я не представляю, как может быть по-другому, потому что мы хотя бы разговариваем приблизительно на одном языке. Даже если у нас разные способы подготовки к роли, существования, техники, но мы говорим об одном. А если вы из разных профессий, то как будто бы тебе не с кем обсудить то самое важное, чем ты живёшь, и никто тебя никогда не поймёт.

Иванна: Конечно, опора. Вот сейчас были пробы… Мама нашла эту роль, папа учил со мной текст. Мы поддерживаем друг друга!

Дмитрий: Мне кажется, это какие-то неразрывные вещи. Это и опора, потому что мы друг за друга горой, нет никого, кто бы хотел больше добра, чем мы друг другу. Но так как мы являемся партнёрами, это ещё и ответственность. Мы отвечаем друг за друга в плане подготовки, репутации, конечного результата. Даже на поклонах я смотрю, кому как хлопают, потому что мне это важно. Мы все носим одну фамилию, и это для меня как двигатель. Но в то же время — ответственность.

Есть ли у вас общее ощущение дома, которое не зависит от места и сцены?

Иванна: Да. Потому что я считаю, что театр — это мой дом!

Дмитрий: Для меня дом — это мы вчетвером. Где бы мы ни находились, если мы все вместе, то это дом. Даже когда мы застряли в Турции и ночевали в гостинице, мы всё равно были дома. Я помню первый день нашей совместной жизни с Лизой: мы были в съёмной комнате, которая тогда ещё не являлась нам родным местом. Мне позвонили и спросили: «А ты где?» Я посмотрел на Лизу и сказал: «Я дома».

Лиза: Это они думают, что дом там, где мы все. А для меня дом там, где я успела создать уют. Хотя бы чуть-чуть, чтобы они почувствовали себя дома. Если дом — где мы вчетвером, но я не создала уют, условная гостиница, в которой мы не будем жить, — это не дом.

Дима: Но ты везде создаёшь уют. Как только зашла — сразу же.

Если оставить одно ощущение после этой истории — каким бы вы хотели, чтобы оно было у зрителя?

Дмитрий: Вера в любовь. В бесконечную любовь. Вера в то, что если в твоей жизни ещё нет любви, у тебя будут силы для того, чтобы её найти.

Лиза: Мне кажется, каждый зритель ещё найдёт что-то своё в этом спектакле. Кто-то увидит предостережение, чтобы не наделать ошибок. Ведь мы зачастую видим только свет в конце тоннеля, а не то, что в этом свете.

Дмитрий: Каждый найдёт своё, потому что мы не знаем же, с каким запросом каждый приходит на спектакль. Зрители все чего-то ждут. Хочется, чтобы на эти запросы после спектакля люди получали ответы. Кто-то хочет найти подтверждение, что он прав, кто-то — что не прав, кто-то — что ему стоит остановиться. Самое главное — чтобы люди приходили с искренней эмоцией и уходили каждый со своим ответом. И мы его не навязываем. Пусть каждый найдёт своё.

Иванна: У нас всё заканчивается поклоном. Ну это же логично. И аплодисментами. Мне кажется, в каждых аплодисментах зрителя, в каждом хлопке таится секрет. Например, счастье, грусть. Когда я кланяюсь, я вижу людей, которые сидят в зале, и что у них на глазах слёзы. Такое часто бывает, ведь у нас не комедия. Но всё заканчивается тем, что мы просто выходим на улицу.

Дмитрий: И каждый с чем-то возвращается домой. С тобой выходит твоё ощущение и твоя эмоция. Ты оглядываешься — она идёт за тобой. Ты заходишь в квартиру, и эмоция заходит с тобой. Ты ложишься в кроватку, и эмоция ложится с тобой рядышком. С этой эмоцией ты засыпаешь, иногда с ней же просыпаешься. И очень хочется, чтобы эта эмоция следовала за каждым зрителем и не отпускала.

Лиза: И чтобы мы делали этот мир чуточку лучше. Если получится.