Альбина Шагимуратова: путь к Олимпу

Ну что, Альбиночка, дорогая, я рад, что у нас есть с тобой возможность пообщаться, потому что я тебя не раз слышал и на сцене, и в записи. У тебя всё складывается, по-моему, замечательно. Вот какие последние ангажементы, что ждет впереди? Как сейчас всё происходит?

Всё очень хорошо. Недавно вернулась из Казани, где мы праздновали 60-летие симфонического оркестра Республики Татарстан. Это большой юбилей с участием Раиса Республики Татарстан и премьер-министра. Главный дирижер Александр Сладковский пригласил меня принять участие, так как я являюсь народной артисткой Татарстана. Вот такое национальное большое событие.

Красивое событие. А в театре что происходит?

В Мариинском театре я очень хотела участвовать в постановке Россини «Вильгельм Телль», но, к сожалению, не сложилось по срокам. В ноябре будет новая постановка оперы Верди «Травиата» в Уфимском теа - треоперы и балета, меня пригласил Аскар Абдразаков, художественный руководитель театра. Совершенно новый спектакль, новый продакшен. «Травиата», которую я последние годы совсем не исполняла, но благодаря Аскару буду сейчас вспоминать.

Но все-таки родной дом — Мариинский театр?

Конечно. Мариинский театр. 22 октября — мой сольный концерт вместе с оркестром театра, дирижер — Кристиан Кнапп. Впервые мой сольный концерт в концертном зале Мариинского театра с оркестром.

Прекрасно. На самом деле у тебя много ярких театральных событий и в Москве, и в Питере, были замечательные ангажементы и в Зальцбурге, в Ла Скала. Но вот парадокс, который мне до сих пор интересен. Тебе, общепризнанной певице, многие профессионалы говорили, что у тебя нет голоса, что это не твоя история, не надо тебе заниматься оперным пением. Понятно, что это дела давно минувших дней, но я хочу нашим читателям напомнить, как это было, потому что это случай редкий. Мне кажется, если у оперной певицы голос есть, то это очевидно: он либо есть, либо его нет. Это не то что вот на две трети есть, на одну треть нет. Это же на весах никак не взвесишь.

Вообще на самом деле оперу я открыла для себя достаточно поздно. И хоть и слушала по радио в Ташкенте Марию Каллас, но то, что я могу стать оперной певицей, это, конечно, пришло в мою жизнь гораздо позже.

Когда?

В 19-20 лет.

Это поздно.

Поздно. Музыкальное училище я окончила как дирижер-хоровик. Я поступила в Казанскую консерваторию также на дирижерско-хоровой факультет. У меня был свой детский хор, и я себя мыслила руководителем хора. Я полюбила сольфеджио, полюбила хор. Иногда выступала сольно с хором... Вот в один из таких концертов в зале был народный артист Татарстана Хайдар Бигичев. Он был ведущим солистом Театра оперы и балета имени Мусы Джалиля. И вот тогда он сказал: «А почему ты в хоре поешь? Тебе надо заниматься оперой». Эти слова я как-то не восприняла всерьез, если честно. И вторая моя встреча с ним была на улице, когда я шла домой вместе с папой. Он спросил папу: «Чем занимается твоя дочь?» — «Поет в хоре, учится». — «Как же так? Я же сказал, что она должна петь в опере. Вот поверь мне, она будет петь в Ла Скала». Через месяц этот человек умер. Скоропостижно. В возрасте 49 лет. И всё. Мы задумались. Папа стал организовывать мне разные прослушивания в Казани. И люди действительно говорили: да, есть голос, и можно развиваться, давайте. И я параллельно для себя факультативно занималась, разучивала оперные арии. А потом уже поняла, что совмещение хорового пения и оперного невозможно и необходимо сделать выбор. Я выбрала оперное пение. Но при этом приняла решение уехать из Казани и попробовать свои силы в Москве.

В консерватории.

Да.

И вот здесь начинается самое интересное.

Да. (Смеется.)

Потому что всё до этого в твоей жизни было дважды два четыре. А я вот люблю, когда дважды два пять. И твоя жизнь тоже так складывалась. Всё, что ты говорила, это интересно, но очень предсказуемо. А вот что было дальше?

Я не поступила в консерваторию в первый раз. Мне сказали, что у меня нет голоса.

А вот каково это? Тебе опытнейший певец говорит, что голос есть, нужно пробовать, нужно заниматься оперным искусством, а профессора Московской консерватории, самые главные специалисты в этой области, говорят: «Девушка, у вас нет голоса».

Вадим, дорогой, пусть это останется на их совести.

Пусть. Ну а какое ощущение у юной девушки? Понятно, это дела минувших дней, но все-таки это очень интересно, это даже полезно для тех, кто поступает. Как верить в себя — или не верить в себя.

Рядом со мной были родители, которые меня поддерживали.

А ты-то сама?

Я подумала: ну как же так, я ведь в хоре пою, значит, голос-то хоть какой-то мало-мальский есть.

Для хора подходит. А вот сольно петь…

Вадим, я же так напрямую с профессорами не общалась.

Ну да. Я имею в виду внутренний диалог с ними.

Внутренний диалог — сопротивление. Сопротивление и несогласие, конечно.

Но растерянность была хоть какая-то?

Была, конечно. Вначале. Первый месяц — растерянность, непонимание, а потом — нет, надо все-таки еще раз попробовать. А вдруг? Второй раз.

И что для этого дела?

Готовилась, занималась. 

С педагогом или как это было?

С педагогом. И педагог был, и в консерватории тоже.

А ты училась в консерватории в Казани в этот момент?

Да, я возвращалась, продолжала учиться. На дирижерско-хоровом. И параллельно занималась оперным вокалом. Пыталась совмещать. Было, конечно, тяжело, даже физически. Но весной уже снова заговорила о том, чтобы попробовать свои силы в Москве еще раз, поехать на вступительные экзамены в июне. Папа отвез меня опять. И опять промах.

Опять говорят, что нет голоса.

Да.

А говорят те же самые, кто был в предыдущий год? Те же педагоги и профессора?

Да.

Какой ужас! Это прямо день сурка, Альбин.

Но потом, вы знаете, я поняла, что вообще в музыке всё очень субъективно и объективности мало. Поняла спустя годы, десятилетия.

Ну а они узнали ту девушку, которая в прошлом году к ним приезжала?

Конечно.

И что они сказали: «Зачем вы приехали к нам опять? Мы же вам свой вердикт вынесли»?

Да, да.

Правда? Серьезно? Так и было?

Да.

Кошмар! И что ты им ответила?

Ну что я могу ответить? Молчала. Я хочу учиться, да. Но в ответ: мест нет, всё занято.

Занято теми, кто лучше, перспективнее вас, у кого есть голос, да?

Да. Вернулась. И опять, несмотря ни на что, третий раз попыталась. Но опять ничего не получилось.

Это вообще потрясающе. А откуда силы? Я знаю, что папа — адвокат, да? Он юрист?

Судья был. На тот момент уже был федеральный судья.

И он тебе говорил: «Жизнь, дочка, — это преодоление, это борьба», да?

Да. И когда у меня столько раз не получалось, я его даже спросила: может, мне на юридический пойти? Он отговаривал: «Нет, ни за что ты не пойдешь в юристы».

А почему?

Считал, что это сложнейшее. Он уже говорил как бы с позиции судьи.

Или он верил в то, что голос есть и нужно развиваться в этом направлении, все-таки пробовать?

Да! Он всегда хотел, чтобы его дочери были музыкантами. Поэтому в 5 лет он отдал меня в музыкальную школу, целенаправленно готовил в пианистки. Пианистки не получилось, дирижера-хоровика не получилось, а вот оперная артистка получилась.

А знаешь, это поразительно вообще. Папа мечтал, что дочка будет музыкантом. С пианисткой не получилось, с хоровиком не получилось, да и с оперным вокалом что-то не получается. Я имею в виду на тот момент. Это же не день, не два, а год, второй, третий... Вот на третий год опять приехала — и те же педагоги, те же профессора. Та же приемная комиссия. И что они говорят? Девушка, вы нас испытываете? Испытываете наше терпение? Или что это было, Альбин?

(Смеется.) Они с папой общались: «Ну бесполезно. Даже не пытайтесь больше. Больше не приезжайте».

А как он к ним проник-то? Это что, отец любого поступающего может так с педагогами общаться?

Ну на улице встретить и поговорить получилось.

Папа ждал, да? А кого он ждал? Кого-то из приемной комиссии?

Да, кого-то из приемной комиссии, чтобы что-то узнать, спросить.

«Вот я отец Альбины Шагимуратовой, почему вы ее не принимаете?» А ему говорят, что это бесполезно, не приезжайте к нам больше, не отвлекайте нас от важных дел.

Да.

На третий год!

И на третий год уже сидела в комиссии мой будущий педагог — профессор Галина Алексеевна Писаренко.

Это прекрасная певица Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко.

Да. И вот с ней он столкнулся буквально рядом с памятником Чайковского на Большой Никитской. И она предложила обменяться телефонами. «Возможно, в сентябре откроется платное отделение», — сказала она.

Возможно.

А может быть, и нет. И в середине сентября Галина Алексеевна позвонила нам в Казань. На тот момент не было мобильных телефонов. Это был 1999/2000-й. Она позвонила на домашний телефон и сказала, что через три дня будет прослушивание на платное отделение (стоит столько-то). Если хотите, поступайте.

Дорого?

Три с половиной тысячи долларов в год.

Ой, ничего себе!

Да, по тем временам это были большие деньги.

Огромные! А семья, наверное, не шиковала?

Да, мы не шиковали. Мы только в 97-м переехали в новую квартиру в Казани. В 94-м мы приехали из Ташкента. Три года до этого жили в семейном общежитии. Если бы мой папа работал адвокатом, может быть, он и не смог бы оплачивать такую учебу. А судьи арбитражного суда все-таки более-менее прилично получают. И он брал еще кредиты в банке, чтобы меня обучать.

Потрясающе. Ну вот поступила, потому что на платное принимают всех? Или как это было?

Не всех принимали. Было определенное количество мест. И вот я каким-то чудом попала.

Мол, ладно уж, девочка, и так три года поступала, хоть на платное примем. Вообще, это психологически ужасно, наверное. Мне было тяжело, да, но я старалась... Морально, я имею в виду, Альбин.

Ну старалась держаться. На самом деле когда я уже поступила в консерваторию, внимание нашей семьи полностью переключилось на мою младшую сестру. Потому что буквально через месяц после моего поступления у нее обнаружили онкологию. Ей 18 лет было. И вот я между Москвой и Казанью ездила. И всё внимание семьи было приковано к борьбе с таким ужасным недугом. Два с половиной года.

Справились?

Ее не стало... Поэтому всё, что я могла, — я училась. Ну и парадокс в том, что все те, с кем я училась на курсе (кто сразу, видимо, поступил), они не стали оперными певцами. Только Миша Векуа, тенор, солист Мариинского театра, и всё. А нас было 16 человек на курсе.

Вот это парадокс жизни. А кто и когда поверил в тебя?

Я уже упоминала это имя: Галина Алексеевна Писаренко. Она заставила в себя поверить. Когда попадаешь в такие мастерские руки, ты уже по-другому себя ощущаешь. Я глоток воздуха почувствовала. Свежего воздуха. Поэтому я бегала в Большой театр, в Театр Станиславского и Немировича-Данченко, смотрела разные спектакли. Училась у нее, слушала ее записи. И домой к ней ездила, она включала нам пластинки, мы слушали и Рихтера — как Святослав Теофилович играет Баха. Это совершенно другое погружение в профессию — глубокое, надежное, и ты чувствуешь, что в правильных руках.

Как это важно. А дальше, после консерватории, уже всё закрутилось стремительно, да, насколько я понимаю?

Абсолютно. Неожиданно стремительно. Галина Алексеевна организовала мне прослушивание для Молодежной программы Хьюстонской гранд-оперы. В Москву приезжала артистический директор этого театра, и она меня пригласила в Молодежную программу на два года.

В Хьюстон?

Да. И я, не зная английского, вообще не говоря ничего, в общем, — на свой страх и риск полетела туда учиться.

И дальше?

Год проучилась. Участвовала в конкурсе Чайковского через год.

Это в Москве уже?

В Москве, да. И вдруг — золотая медаль, первое место конкурса Чайковского! И Мэтью Эпштейн, знаменитый агент Рене Флеминг и Пласидо Доминго, позвонил в Хьюстон и сказал: «Сделайте так, чтобы эта девочка через неделю спела на прослушивании для маэстро Риккардо Мути в Зальцбурге».

Это выдающийся, легендарный дирижер.

Да. И вот так я быстренько за два-три дня сделала визу, полетела. И через неделю после окончания конкурса Чайковского я выступила на прослушивании. Приехала, а там десять претенденток на партию Царицы ночи.

Царица ночи — это сложнейшая партия в «Волшебной флейте» Моцарта. Очень высокое колоратурное сопрано.

А в Зальцбурге — еще выше, поскольку Венский филармонический оркестр играет на полтона выше.

То есть это вообще почти невозможно исполнить.

Да, это был фа-диез, третья октава. Риккардо Мути прослушал в моем исполнении обе арии, и буквально через два часа мне дали ответ, что он выбрал меня. И сразу у меня появился агент, он сам как-то меня нашел. Мы быстро заключили контракт с Зальцбургским фестивалем. Я вернулась в Хьюстон, продолжила второй год обучения. И вот в течение этого года от всех главных театров просто сыпались предложения. Когда у тебя есть уже подписанный контракт с Зальцбургом, Ла Скала, Гранд-опера в Париже, Метрополитен-оперой, то автоматически тебя уже берут на эту партию в другие театры. И буквально в течение двух-трех месяцев весь мой график на 2008, 2009 и 2010 годы сразу был забит.

Здорово! Вот интересно, об этом же знали, наверное, те, кто трижды тебя упорно не принимал в консерваторию?

Нет, нет, конечно.

Не знали?

Нет.

Хорошо, секундочку. А то, что ты победила на престижнейшем конкурсе Чайковского?

Знали.

Вот что думали люди в этот момент, профессионалы своего дела?

На госэкзамене на пятом курсе мне поставили пять с плюсом.

Ага, вот так.

И декан наш подошел и говорит: поступай в аспирантуру, я тебя возьму на бесплатное обучение. И он меня взял. Я, параллельно учась в Америке, заканчивала аспирантуру Московской консерватории. Так как я не успевала даже приезжать на некоторые экзамены в аспирантуру, профессор, декан, засчитал мне автоматически мою победу на конкурсе Чайковского как экзамены в аспирантуре. Он закрыл все мои пробелы.

Но и пять с плюсом-то, я думаю, редко ставят кому-то при окончании консерватории. Браво! И дальше произошла историческая встреча с Валерием Гергиевым. Он же услышал тебя впервые, кажется, в Казани, да?

На самом деле я его увидела в Нью-Йорке. Он дирижировал оперу «Война и мир» Прокофьева. Это был 2009 или 2010 год. В Нью-Йорке. И я слушала «Войну и мир». Я всегда слышала имя «Валерий Георгиев», но у меня даже в мыслях не было, что я смогу с ним работать.

Это несбыточная мечта, да?

Да, это настолько... Я спела уже на тот момент с великим дирижером Риккардо Мути. Я спела уже с Зубином Метой.

Тоже великий дирижер.

И где я была с Зубином Метой? Я пела с его оркестром в Израиле, в Тель-Авиве, и в Италии, во Флоренции. Но для меня Валерий Гергиев — это было недосягаемое. И я себе говорила: «Альбина, об этом даже не мечтай. Это невозможно». Поэтому эту мысль я отбросила. И 2009/2010 год я просто слушала его спектакли, когда была возможность. А в 2013 году мы познакомились в Казани на Универсиаде. На концерте Мариинского оркестра я спела с ним Каватину Лючии. Вот тогда была моя первая встреча.

«Лючия ди Ламмермур» — опера Доницетти знаменитая.

Белькантовая, да.

Тоже сложнейшая партия, которую мало кто может петь. И дальше Гергиев как-то обратил внимание на тебя — и началось.

Сразу же после концерта он спросил, что еще я пою, какие партии. Я перечислила. Он позвонил тут же своему помощнику в Петербург, сказал, чтобы со мной связались. В ближайшее время там были оперы «Риголетто» и «Любовный напиток». И я уже общалась с его помощниками. Просто вот так всё получилось, само собой.

Без прослушивания. Тоже это редко так вот бывает.

Редко, конечно.

Знаменитый бас Ильдар Абдразаков рассказывал мне, что Гергиев устроил ему прослушивание в театре в 4 утра. И Аида Гарифуллина, кстати, тоже делилась со мной, что у нее было прослушивание в ночи, после того как у маэстро другие дела закончились... А голос-то не так, наверное, хорошо звучит в это время.

Конечно.

Ну а что делать, если Гергиев так назначает? А у тебя в этом смысле был абсолютно зеленый свет.

Да, и Валерий Абисалович спросил, где я уже пела, а я на тот момент, в 2013 году, спела во всех главных театрах — и в прослушивании не нуждалась, да.

И он пригласил тебя в штат Мариинского театра?

Это было чуть позже. В итоге эти спектакли, которые он хотел, чтобы я исполнила, не получилось организовать. Потому что мой график и его график — совпасть было сложно. И в 2014 году я вышла замуж. В конце 2014-го родила. И ряд очень важных контрактов мне пришлось отменить в Париже, в Лондоне.

То есть ты предпочла личную историю. Тоже не каждая певица на это пойдет.

Я уже к 34 годам практически не жила в России. Вся моя жизнь была подчинена самолетам и чемоданам. И такому одиночеству, я бы сказала. Жизнь тебе не принадлежит: Токио, Лондон, Париж, Нью-Йорк, Сан-Франциско — это сумасшедший дом, на самом деле. И когда на твоем пути встречается человек, с которым ты чувствуешь, что вот это именно тот человек, с которым ты хочешь прожить всю жизнь, берешь его за руку, а у нас настолько всё стремительно развивалось с ним, что рождение ребенка — это было само собой разумеющееся. Поэтому вопрос рождения ребенка, рожать или не рожать, он даже не стоял. Рожать. Только рожать.

Дочка, сын?

Дочка.

Музыкой занимается?

Занимается, да.

Фортепиано?

Фортепиано.

Насколько я знаю, была очень экзотичная история вашей встречи с будущим мужем.

Да. (Смеется.) Но я не закончила с Валерием Гергиевым. Когда я родила, через три месяца я должна была петь «Лючию ди Ламмермур» в Нью-Йорке. Десять спектаклей на сцене Метрополитен-оперы. И мне один человек посоветовал написать эсэмэску Валерию Абисаловичу и попросить, чтобы он поставил «Лючию» в Мариинском театре. А мне нужно было обкатать голос после родов. И я, в общем, ему позвонила, написала. И он мгновенно откликнулся и организовал концертное исполнение «Лючии ди Ламмермур» в Санкт-Петербурге в концертном зале Мариинского театра. И сам позвонил, и сам организовал дату даже, потому что он хотел сам дирижировать. И мы согласовали эту дату. Накануне он прилетает тоже из Нью-Йорка. Дирижировал «Иоланту» с Аней Нетребко. Прилетел утром. Немножко поспал. И вечером дирижировал со мной «Лючию ди Ламмермур». Это была моя вторая встреча с Валерием Абисаловичем.

Он доволен остался?

Думаю, да, потому что в 2018 году он сделал новую постановку «Лючии ди Ламмермур» в Мариинском театре. Сам, по собственной инициативе. И меня пригласил на эту постановку.

И ты премьеру пела, да?

Да. И он в Нью-Йорк мне звонил, интересовался, как я спела, как дочка... После этого началось уже такое плотное общение.

И даже, насколько я знаю, ты ставишь условие, что спектакли в Мариинском театре ты поешь только под управлением маэстро Гергиева. Но это не каждая певица себе такое может позволить, такие условия ставить.

Ну молодая начинающая — нет. Но я же уже не молодая начинающая. (Улыбается.)

Молодая, но не начинающая, я так скажу. Так вот, вернемся к мужу, к экзотике вашего знакомства. По-другому и не скажешь.

Я с ним познакомилась, когда пела оперу «Руслан и Людмила» на открытии исторической сцены Большого театра.

Это была постановка Дмитрия Чернякова.

Да. 2011 год.

Будущий муж был в оркестре или на сцене?

Нет, нет, нет. У меня муж — врач. Он вообще не музыкант. И он был в зале на премьере. И после спектакля он ждал меня там, где пятый корпус Большого театра.

У служебного входа.

У служебного входа, да. И вот там с букетом он меня ждал. Так мы с ним познакомились.

И ты сразу поняла, что это твой человек? Он вручил цветы и…

Он вручил букет и попросил как-то с ним встретиться, пообщаться. Мы же артисты, мы неприступные-недоступные.

И ты сказала: «Это невозможно, молодой человек».

Именно так и сказала. А зовут его Руслан.

Это же мистика! В опере «Руслан и Людмила» ты исполнила партию Людмилы и после спектакля познакомилась с Русланом. Тебя это зацепило?

Зацепило. (Смеется.) У меня было пять спектаклей «Руслан и Людмила», и после каждого спектакля он меня ждал у служебного выхода. И только после пятого спектакля я согласилась полчасика с ним пообщаться.

А почему согласилась? Что-то почувствовала?

Настойчивость молодого человека. Такая мягкая настойчивость, аккуратная.

А цветы-то были каждый раз?

Постоянно. Огромные букеты, причем всегда разные.

Руслан — врач в какой области?

Психотерапия.

Понятно. В общем, молодец Руслан. И это, знаешь, как другая сторона медали. Ты настойчиво шла к своей цели как певица. А Руслан настойчиво шел к своей цели, чтобы завоевать свою «Людмилу».

Спасибо, да. Мы женаты с 2014 года.

12 лет вместе. А скажи, пожалуйста, если прокрутить ленту назад. Вот вы пообщались полчасика…

А на следующий день я улетала в Берлин. И понимала бесперспективность общения с Русланом.

Не хотелось встретиться еще раз?

Хотелось, но я отправлялась в Берлин. Надолго. Берлин, потом Вена, Венская опера. Потом оттуда в Лос-Анджелес должна была лететь. Я понимала, что на полгода выпадаю из России. И вдруг звонок (мы, конечно, обменялись телефонами). И Руслан говорит, что он в Берлине. «Где ты?» — «На репетиции». Спросил, когда заканчиваю. А потом он прилетел в Вену. И в Вене, через два месяца после нашего знакомства, он мне сделал предложение. Ну а расписаться мы смогли только через три года, и то по огромному его настоянию, потому что я была очень занята. Я летала на роспись в Грибоедовский загс между спектаклями в Ла Скала. Он всё организовал.

То есть он поставил условие, что в этот день ты обязательно должна быть в Москве.

Да, так и сказал: «Ты должна быть в Москве».

После того как расписались, наверное, ты с особым чувством пела следующий спектакль в Ла Скала?

Это была «Лючия ди Ламмермур».

Та самая.

Тяжелейшая. И на тот момент я вообще очень переживала за эту «Лючию», потому что меня буквально впихнули в эту постановку: многие артистки боятся петь «Лючию ди Ламмермур» на сцене Ла Скала.

Почему?

Потому что Ла Скала — это сложнейшая сцена.

Сложнейшая в каком плане?

«Лючию ди Ламмермур» там пели и Мария Каллас, и Рената Скотто, и Джоан Сазерленд.

Все выдающиеся певицы.

И никогда не пела русская певица. Никогда. Предлагали Анне Нетребко — она отказалась.

Вот как.

Страх, что тебя «забукают». Это страшная сцена, театр Ла Скала.

А Альбина Шагимуратова не отказалась.

По огромному настоянию кастинг-директора Ла Скала. Я тоже боялась. И вот я помню, 1 февраля у меня была премьера. Дальше был ряд спектаклей. До 28 февраля. А 25 февраля, между спектаклями Ла Скала, мы с Русланом расписались. 28 февраля я спела последний спектакль в Ла Скала. На следующий день улетела петь «Лючию ди Ламмермур» с Джеймсом Конлоном в Лос-Анджелесе.

То есть свадебного путешествия у вас не было?

Не было.

Альбина, я помню нашу первую встречу. Мы с братом Игорем вели юбилейный концерт легендарного композитора Эдуарда Артемьева в Кремлевском Дворце съездов. А ты пела замечательный романс из фильма «Раба любви» на стихи Натальи Кончаловской, мамы Никиты Михалкова и Андрона Кончаловского, совершенно дивная композиция.

Я очень рада, что мне выпала такая честь. Это ведь было незадолго до ухода композитора из жизни.

Да, буквально вскоре его не стало. В фильме этот романс пела Елена Камбурова. Но в твоем исполнении он звучал совсем иначе. Такой прозрачный высокий голос!.. Я рад, что мы продолжаем общаться.

И я рада, мне очень приятно общаться с вами, Вадим. И такие интересные вопросы, прямо вынуждаете меня на откровенные ответы.

Альбина, а может, уже перейдем на «ты»? Я-то давно перешел, теперь жду ответного шага.

Хорошо.

И еще по поводу твоего творческого союза с Валерием Гергиевым. Я знаю, что оперу «Норма» Беллини он выпустил в Мариинском театре, только потому что появилась певица, которая эту сложнейшую партию может исполнить.

Да-да. Я к нему обратилась с просьбой поставить эту оперу. «Грандиозно», — сказал Валерий Абисалович. Я поинтересовалась: «А вы будете дирижировать?» — «Куда я денусь?» Режиссером выступил Сергей Геннадьевич Новиков.

Замечательная постановка.

Очень красивая, да. Оперы бельканто редко идут у нас в России. И «Норму» Валерий Абисалович больше никому даже и не доверяет, честно говоря. Он эту оперу никогда не дирижировал на Западе. Впервые в Мариинском театре. И «Норма» — это, я бы сказала, даже для меня это огромный шаг и подведение какого-то определенного итога, потому что это вершина бельканто. Вершина. И сложнее «Нормы», по-моему, уже нет ничего. И поэтому я очень скрупулезно готовлюсь к каждому спектаклю. Например, вот последний раз «Норма» была 14 февраля в Мариинском театре, и был полный аншлаг. Билетеры мне даже сказали, что просили входные билеты стоячие. И касса приняла решение продать 15 или 20 стоячих билетов за полчаса до спектакля.

Прекрасно! Возвращаясь к «Лючии». Там есть сцена сумасшествия, невероятно сложная и вокально, и актерски, и она длится 14 минут. Ария продолжительностью 14 минут! Подобного нет ни в одной классической опере. Как это выдержать? Тут же нужен запас не только сил, но и здоровья.

Да, прочности. Режим. Голосовой режим, физическая выносливость, спорт и питание.

А какой голосовой режим?

В день спектакля я ни с кем не разговариваю. Абсолютное молчание. Настраиваться, фокусироваться, ни на что не реагировать, ни на какие внешние проявления.

А на следующий день?

На следующий день — лежать трупом. (Смеется.) У меня так. Потому что ты оставляешь на сцене половину себя. Если не всю себя. Эмоционально играть сумасшедшую очень трудно — сделать это убедительно и быть вокально точной, и при этом контролировать голос. Все фиоритуры, пассажи, верхние ноты. Это такой невероятный контроль дыхания, голоса, психофизики.

Но у тебя же все партии требуют гигантского эмоционального подключения, помимо вокального. Альбина, у нас съемка в журнале, ты в роскошных украшениях Mercury. Это вообще важно для тебя?

Конечно. Очень важно. Я раньше этого не понимала. А вот последние лет семь, когда появилась такая возможность и есть такие друзья, как ювелирная компания Mercury, которые своим добрым, щедрым жестом дают мне украшения на все мои выступления, это, конечно, дорогого стоит. Я ценю нашу дружбу, уже многолетнюю. Потому что для артистки важно красиво выглядеть на сцене. Наряды, украшения. Это важно. Мария Каллас ведь тоже, посмотрите, как она выглядела на сцене. Какие на ней были бриллианты. Это же создает для певицы особое настроение.

Вот мы говорим с тобой, Альбина, и я понимаю еще раз, как важно не отступать от своей мечты, от своей цели, несмотря на препятствия, на какие-то препоны, на категоричные отказы. Мой брат Игорь всегда говорит, что слова «нет» не существует. Я у него этому учусь. Когда тебе говорят: «это невозможно», «это не твое», «у тебя нет голоса», — это на самом деле ничто, если ты в себя веришь.

Я в какой-то момент папе задавала вопрос: почему у нас всё всегда с преодолением? И он мне говорил: а чтобы ты ценила больше. Раз у тебя сейчас такие сложности, надо сделать хотя бы маленький шаг к тому, чтобы эту стену разрушить. А дальше у тебя всё будет хорошо. И действительно, с Зальцбурга, с победы на конкурсе Чайковского как манна небесная всё посыпалось. Пусть и дальше всё так будет.

А еще я тебе желаю с Русланом отправиться в свадебное путешествие, что не получилось раньше.

Обязательно это сделаем. Может быть, когда у нас будет какая-нибудь золотая или бриллиантовая свадьба.

Фото І Юлиана Головинова

Макияж и прически І Алена Танцюра

Локация І Интерьеры дома Пашкова